Кризис формы — Истории | 7Post
Электрик Аркадий меньше всего на свете планировал покорять столичную богему. Его жизненный план на вечер четверга был предельно прост: заменить три перегоревшие галогенки в галерее современного искусства «Контур», забрать расчет и успеть домой к футболу.
Зал номер четыре встретил Аркадия стерильной белизной и звенящей пустотой. Ровно посередине стоял пустой кубический постамент из матового пластика, над которым как раз и мигал злополучный плафон. Аркадий вздохнул, водрузил на постамент свой боевой инвентарь — облупленный синий табурет, старый моток синей изоленты и недоеденный бутерброд с докторской колбасой на салфетке в жирных пятнах. Внезапно в кармане зазвонил телефон: диспетчер требовал срочно уточнить номер накладной. Аркадий чертыхнулся и вышел в коридор, где ловила связь, прикрыв за собой дверь.
Разговор затянулся ровно на семь минут. Этого времени хватило, чтобы автобус с вип-гостями вернисажа приехал на сорок минут раньше графика, а куратор выставки в панике распахнул двери всех залов, не успев свериться со списком экспозиции.
Когда Аркадий вернулся в зал, протискиваясь через толпу дам в концептуально мятых платьях и мужчин в круглых очках без диоптрий, вокруг его табурета уже стояло плотное кольцо ценителей.
В центре круга застыла Инесса Брониславовна — главный искусствовед города, женщина, чей суровый взгляд мог обесценить целое направление в живописи. Она медленно покачивала бокалом с шампанским, не сводя глаз с колбасы.
«Какая смелость, — благоговейно прошептала она, и в зале мгновенно воцарилась благоговейная тишина. — Вы только посмотрите на эту композиционную наглость. Синий табурет — очевидный оммаж позднему Малевичу, но с приземленным, почти плебейским надрывом. А колбаса? Друзья мои, это же неприкрытый сарказм над обществом потребления, застрявшим в полуденной дремоте между сытостью и духовным голодом. Заметьте, она надкусана! Автор отвергает сытость!»
Толпа сдавленно ахнула. Какой-то молодой человек с блокнотом принялся яростно строчить, бормоча под нос: «Колбасный экзистенциализм… прорыв сезона…»
«Простите, граждане, — протиснулся сквозь спины Аркадий, держа в руке отвертку. — Разрешите пройти».
«Тише, не мешайте восприятию! — зашипел на него бородач в бархатном пиджаке. — Вы разрушаете ауру момента!»
«Да какую ауру, у меня там бутерброд стынет, — насупился Аркадий и решительно протянул руку к салфетке. — И табуретка казенная».
Инесса Брониславовна замерла с приоткрытым ртом. В ее глазах блеснуло озарение такой силы, что Аркадию на секунду стало не по себе.
«Боже правый… — выдохнула она, прижав ладонь к груди. — Это же сам автор. В спецовке! Интерактивный перформанс прямого действия! Он внедряется в собственную инсталляцию, демонстрируя отчуждение рабочего класса от результатов собственного метафорического труда! Гениально! Браво!»
Зал взорвался аплодисментами. Кто-то начал фотографировать со вспышкой. Сзади подскочил взмокший галерист, сунул Аркадию в руку бокал игристого и нервным шепотом затараторил на ухо:
«Не знаю, кто вы, но немецкий коллекционер берет всё вместе с постаментом за пятнадцать тысяч евро. Только умоляю, не трогайте колбасу руками до подписания чека, она должна оставаться аутентичной!»
Аркадий медленно перевел взгляд с заляпанного жиром хлеба на восторженное лицо галериста, потом на отвертку в своей руке и сделал глоток шампанского. До футбола оставалось полчаса, но жизнь, кажется, предлагала гораздо более захватывающий сценарий.
«Колбаса, между прочим, высшего сорта, — невозмутимо произнес Аркадий, поправляя комбинезон. — Так что шестнадцать тысяч. И изоленту я забираю с собой: это моё личное высказывание о бренности бытия».