Лев Толстой: «Что такое искусство?» - 7Post
Лев Никола́евич Толсто́й 9.09.1828 - 7.10 1910
Когда берешь в руки трактат Льва Толстого «Что такое искусство?», то по привычке, ждешь от классика чего-то возвышенного, академичного, с многочисленными сносками.
А получаешь…получаешь... ну, скажем так....душераздирающее зрелище (голосом ослика Иа из Винни-Пуха)
Толстой не просто переворачивает с ног на уши само понятие "искусство" как таковое. Ему мало сказать: «Искусство должно быть другим!». Он заявляет:
«То, что вы, дорогие мои, называете искусством, - ложь и разврат!»
И главный удар, (наотмашь, по наглым рыжим рожам) конечно, приходится на того, кого весь образованный мир возносит до небес, - на Вильяма (нашего, конечно, же) Шекспира.
Толстой не просто устроил спор ради спора. Он устроил самый настоящий бунт на корабле. И, кажется, что он не просто не понял Шекспира - он его возненавидел. Той особенной, почти глубоко личной ненавистью, которую можно питать только к тому, кто тебя действительно очень сильно раздражает.
С чего все это началось ? "Не есть наслаждение."
Толстой немедленно начинает с того, что просто сметает со стола все предыдущие определения искусства в урну. Для него это не «проявление какой-то таинственной идеи» и не «игра». Он перечисляет все возможные ходячие мнения и чуть ли не плюется:
«Искусство не есть, как это говорят метафизики, проявление какой-то таинственной идеи, красоты, бога; не есть, как это говорят эстетики-физиологи, игра, в которой человек выпускает излишек накопившейся энергии; не есть проявление эмоций внешними знаками; не есть производство приятных предметов, главное - не есть наслаждение».
А что же оно есть в его понимании? Его собственное определение - это словно диагноз, поставленный пациенту:
«Искусство есть деятельность человеческая, состоящая в том, что один человек сознательно известными внешними знаками передает другим испытываемые им чувства, а другие люди заражаются этими чувствами и переживают их».
Вот это слово - «заражаются» - у него самое главное слово.
Не "чувствуют," не "сопереживают", а именно "заражаются". Если ты не «заразился» - значит, искусства не было. Зритель, или читатель остался равнодушен.
Значит была пустышка.
А сила заражения искусством, по его мнению, зависит всегда от трёх вещей: особенности чувства, чёткости и ясности его передачи и, что самое главное, искренности автора.
Толстой считает это абсолютно самым главным.
Далее он быстро переходит к обсуждению самого замечательного для всех нас - критике так называемого «высокого» искусства. По его мнению, оно напрочь утратило связь с народом и превратилось в службу праздности. И он произносит фразу, которая, без сомнения, вызовет нервный тик у любого, кто знаком с искусством.
«Искусство нашего времени и нашего круга стало блудницей. И это сравнение верно до малейших подробностей. Оно так же не ограничено временем, так же всегда разукрашено, так же всегда продажно, так же заманчиво и губительно...»
И это говорит Лев Николаевич, наш классик! Он продолжает:
«Поддельное искусство, как проститутка, должно быть всегда изукрашено».
Вы только представьте себе такую картину: Толстой, сидя в Ясной Поляне, смотрит на оперу или читает стихи и думает:
«Ну вот, опять эта раскрашенная блудница».
Смертный приговор Шекспиру:
«Он не был художником»
И вот на этой волне он подходит к Шекспиру. Толстой произносит приговор, который звучит как выстрел:
«Что бы ни говорили, как бы ни восхищались произведениями Шекспира, какие бы ни приписывали им достоинства, несомненно то, что он не был художником и произведения его не суть художественные произведения».
Это действительно приемлемо?
Для Толстого, имя которого стало символом гениальности, «Король Лир» - это просто посредственное произведение. И он намерен доказать это, сравнивая его с другими шедеврами. Он утверждает, что прочитал все эти произведения: «Короля Лира», «Ромео и Юлию», «Гамлета», «Макбета», и что же он в итоге обнаружил?
«Я не только не испытал наслаждения, но почувствовал неотразимое отвращение, скуку и недоумение о том, я ли безумен, находя ничтожными и прямо дурными произведения, которые считаются верхом совершенства всем образованным миром, или безумно то значение, которое приписывается этим образованным миром произведениям Шекспира».
Он прямо говорит: «Ребята, кто из нас? Это вы с ума сошли или это я?».
Толстой пересказывает нам «Короля Лира» и приходит к выводу, что это
«очень плохое, неряшливо составленное произведение».
По его мнению, сюжет настолько нелеп, что зритель не может сочувствовать героям, потому что всё притянуто за уши:
«Борьба их не вытекает из естественного хода событий и из характеров лиц, а совершенно произвольно устанавливается автором и потому не может производить на читателя той иллюзии, которая составляет главное условие искусства».
«Говорят что попало!»: Смертный грех языка.
Но самое страшное для Толстого - это язык Шекспира. Для него, как для писателя-реалиста, слово - это всё. А что он видит у Шекспира? Все говорят одинаково.
«С самого начала при чтении какой бы то ни было драмы Шекспира я тотчас же с полной очевидностью убеждался, что у Шекспира отсутствует главное, если не единственное средство изображения характеров, "язык", то есть то, чтобы каждое лицо говорило своим, свойственным его характеру, языком».
Толстой возмущен до глубины души.
Он пишет, что король Лир и шут, вельможа и слуга - все изъясняются одним и тем же вычурным, неестественным слогом.
Он даже приводит пример:
«Лир спрашивает: "Кто ты?" На что Кент почему-то отвечает в шутовском, совсем не свойственном его положению тоне: "Я честный малый и такой же бедный, как король". — "Если ты для подданного так же беден, как король для короля, то ты очень беден", — говорит Лир».
Толстой негодует: почему Кент, верный слуга, вдруг начинает балагурить? Это неестественно! Он делает убийственный вывод:
«Речи одного лица можно вложить в уста другого, и по характеру речи невозможно узнать того, кто говорит».
Для него это очевидное свидетельство того, что Шекспир не создает характеров, а лишь использует марионеток, которые произносят слова автора.
Безумие Лира: Это уже ещё не совсем цирк, но ещё совсем не трагедия.
Толстой особенно глубоко исследовал сцену безумия Лира.
Мир видит в этой сцене кульминацию трагедии. А Толстой, напротив, воспринимает ее как бессвязный бред и пересказывает ее таким образом
«Король же после своих бессвязных речей вдруг начинает говорить иронические речи, сначала о том, как льстецы говорили на все, как богословы, и да и нет и уверяли его, что он все может, а когда он попал в бурю без приюта, он увидал, что это неправда; потом, что так как вся тварь блудит и незаконный сын Глостера обошелся лучше с отцом (хотя Лир по ходу драмы не мог ничего знать об обхождении Эдмунда с Глостером), чем с ним его дочери, то пусть процветает разврат, тем более что ему, как королю, нужны солдаты».
А теперь обратите ваше внимание на вот эти слова (в скобках): Лир у Шекспира говорит о том, чего он просто не может знать! Для Толстого это вопиющая небрежность автора, который вообще не следит за логикой. Это не трагедия души, а просто набор неуместных речей.
Почему же все так поклоняются Шекспиру уже столько лет? «Гипноз» и внушение? Или тут что то еще?
И вот тут сам Толстой задается этим давно мучающим его вопросом: если Шекспир так плох, почему же весь мир его так возносит? Ответ, который он дает, звучит неожиданно: это очень похоже на гипноз.
«Всякому человеку нашего общества и времени с первых времен его сознательной жизни внушено, что Шекспир гениальнейший поэт и драматург и что все его сочинения — верх совершенства».
Он считает, что люди не читают Шекспира - они преклоняются перед авторитетом критиков. И потому:
«Таких свежих людей, не настроенных на поклонение Шекспиру, уже нет в наше время в нашем христианском обществе».
Толстой проводит вот такую параллель:
«Когда люди восхищаются Шекспиром, Бетховеном, они восхищаются своими мыслями, мечтами, вызываемыми Шекспиром, Бетховеном. Как влюбленные любят не предмет, а то, что он вызывает в них».
Он уже не спорит с самим Шекспиром, скорее с гипнозом толпы, которая веками повторяет одно и тоже:
«Шекспир - гений».
А он, Толстой, стоит в гордом одиночестве и говорит:
«А король-то голый!»
В конце этого трактата Толстой всё же предлагает нам свой вариант идеала. Искусство должно быть по- настоящему народным, понятным каждому простому крестьянину. Он отклоняет саму идею «утонченного» искусства будущего:
«Наше исключительное искусство высших классов христианского мира пришло к тупику. По тому пути, по которому оно шло, ему дальше идти некуда».
Искусство должно служить добру и единению - вот его вердикт.
Итог: Толстой, Шекспир и… мы
Читая этот трактат, я чувствую некоторую двойственность. Я согласен с тем, что искусство не должно быть просто веселым времяпровождением.
.Но я категорически не могу согласиться с его крайностью. Неужели «Король Лир» - это только нелепый сюжет и напыщенные речи? Для меня это все равно останется историей о любви и предательстве и слепой гордыне..
Но самое интересное вот в чём. После этого трактата читать Шекспира по-прежнему уже просто невозможно. Он "сломал" эту пьесу, обнажил ее «сделанность».
И теперь мы, когда берём в руки «Короля Лира», волей-неволей обязательно вступаем в диалог с этим старым, бородатым бунтарем.
И это, скорее всего, и есть самое главное, что должно делать искусство.
Заставлять нас думать, спорить сопереживать и чувствовать.
.