Маяковский. Облако в штанах - 7Post
В.В. Маяковский. Родился 19 июля 1893г.
«Искусство - это не отражение жизни,
а преодоление жизненного материала.»
(Л. Выготский).
Маяковский размашисто берёт весьма травматичную смесь событий (отказ в любви (как такое может быть со мной?), ненависть к буржуям ( социально одобряемо), ссору с Богом (вызов верующим) , цензурные изъятия из текста (ножом по сердцу)) и превращает её в эстетическое событие. В классической логике искусство переводит низкую, больную правду в высшую художественную ложь, вызывая у читателя не жалость, а удовольствие от формы. Здесь же форма действительно спасает содержание: мы не рыдаем над разбитым сердцем, а кайфуем от ритма, звукописи и гротеска, которые превращают личную обиду в космических масштабов клоунаду.
Четыре части поэмы - четыре звонких удара обухом топора по собственному черепу.
Каждая часть начинается с протеста «долой» и представляет собой стадию сублимации боли через художественный приём в поэму.
Итак, станция 1. «Долой вашу любовь!» - отказ Марии Денисовой. Унижение передаётся через снижение напряжения:
«Вошла ты,
резкая,
как „нате!“»,
а реакция – ледяное спокойствие трупа:
«Видите –
спокоен как!
Как пульс
покойника».
Это почти крик, тут мы должны ужаснуться, но мы смеёмся над гиперболой, представляя парня, который на разрыв отвечает с каменным лицом.
.
Едем дальше. Станция 2. «Долой ваше искусство!» - нападение на поэтов-современников. Маяковский не пишет памфлет, а создаёт галлюцинацию:
«из сигарного дыма
ликерною рюмкой
вытягивалось
пропитое лицо
Северянина»,
Парадоксально смешивая его с Бисмарком и мясными тушами. Логика отключается, но ритм и фонетика («туши лабазников») работают, это хочется проговорить вслух.
Обязательно. Станция 3. «Долой ваш строй!» - революционное насилие, эстетизированное до абсурда:
«Понедельники
и вторники
окрасим кровью
в праздники».
Призыв
«биться
лбом об пол,
если нет рук»
- комичная картинка, которая позволяет читателю безопасно прожить агрессию. Толпа безруких людей, колотящих головами, - это уже цирковой балаган, а не призыв к бунту.
Ну и наконец. Приехали. Станция 4.
«Долой
вашу
религию!»
- богохульство ради богохульства как игра на грани фола. Маяковский фамильярно приглашает Бога на карусель, обзывает его «кудластым стариком», а финал пафосно развенчивает сакральное:
«Я крикнул: „Боже!“
- Лицо обернулось в окне.
Это был просто
гримасничающий старик».
Мы натужно смеёмся над тем, как поэт треплет бороду Вседержителя, и это освобождает нас от страха.
После всех четырёх кругов поэма внезапно обрушивается к простой мужской мольбе:
«Мария,
ближе! …
дай
твоих губ
неисцветшую
прелесть».
Молитва «хлеб наш насущный» берётся за основу формы и переписывается как «тело твоё» - в предмет первой необходимости поэта. Это суровый мазохистский поклон, который завершает гнев поэта и оставляет нас с жутковатым, но искренним чувством.......
Цензура как соавтор поэмы и шрам вместо кожи.
Цензор предсказуемо вырезал не только богохульные но и эротические строки, а Маяковский не просто жалуется - он делает образовавшиеся дыры частью формы. В издании 1918 года «Восстанавливаю» он демонстрирует шрамы, словно говоря: «Смотрите, где меня резали, но не дорезали». Читатель знает о запрете и получает сверх-удовольствие от доставленной контрабанды. Цензура становится дополнительным препятствием, которое поэт преодолевает, а шрам оказывается прочнее здоровой кожи - так поэма становится ещё более бешеной.
Язык как лекарство и нейрофизиологический взрыв.
Каждый звук работает на преодоление боли. Взрывные согласные имитируют резню:
(«Полночь,
с ножом мечась,
догнала,
зарезала»),
а переход от классического ямба к акцентному стиху создаёт ощущение спотыкающегося, падающего и встающего дыхания. Например,
«И когда мой голос
похабно ухает …
Иисус Христос
нюхает моей
души незабудки».
Постоянно чередует грубые взрывные (п, б, т, к) с нежными сонорными (м, н, л) - акустическое напряжение между резким ударом топора и тяжёлым вздохом.
Что же происходит в этот момент с читателем? На нейроуровне миндалевидное тело немедленно реагирует на кощунство страхом, прилежащее ядро - удовольствием от ритма, а префронтальная кора тщетно пытается найти логику в заведомой химере «Бисмарк+Северянин+мясо».
Короткое замыкание даёт ощущение «взрыва мозга» и срабатывания предохранителей (облегчения).
Дыхательная гимнастика (ритмика) поэмы ещё больше усиливает эффект.
Возьмём к примеру строфу про «потноживотых женщин»:
«Детка!
Не бойся,
что у меня
на шее
воловьей …»
- здесь короткий вдох, скороговорка на выдохе, пауза, затем протяжное:
«миллионы
огромных
чистых
любовей»
и получаем сбивчивый финал.
Читатель переживает гипервентиляцию, лёгкое головокружение – и это тоже часть катарсиса.
Итоговый диагноз:
Исходный материал - личная травма, социальный гнев, экзистенциальный ужас.
Художественная переработка материала - ритмический террор, фонетический садизм, метафоры-галлюцинации поэта и едкая автоирония.
В результате мы испытываем не жалость к герою, а восхищённый ужас с примесью смеха.
Поэма воспринимается как фантастическое увеличительное зеркало, в котором Россия видит своё избитое, обезумевшее, но бессмертное лицо.
В ироническую, но не смешную шутку ( скажу вам, как уставший доктор- уставшему доктору):
можно было бы еще добавить приблизительно так: если бы «Облако в штанах» было пациентом психушки, то финальный эпикриз звучал бы : " наблюдаю острый поэтический психоз с элементами поэтической гениальности".
Уверенный прогноз: текст переживёт автора, цензоров и всех нас ( И вас тоже) .
Побочные эффекты: желание сбросить Бога с карусели, и, ( для девочек) выйти замуж (отдаться) за Маяковского ».
А сам поэт, если бы мы встретили его в раю (которого, по его мнению, нет), усмехнулся бы: "Взял разбитое корыто, назвал материалом, плюнул, накрыл ритмом - и получилось “Облако”"!